АЛЬКА

б/д

 

Мне рассказывали, что Алька ещё восьмилетней девчонкой приносила по утрам молоко «нашим», когда они жили в Первотаровке, около Исиль-Куля Омской области. Это было в сороковых годах. Я два раза летом бывал в Первотаровке, но совершенно не помню об этом случае. Получилось же так потому, что, вероятно, это обстоятельство просто не попадало в поле моего зрения.

Спустя лет десять после этого, Алька приехала в Свердловск к своей тётке Симе Оришак, которая работала тогда на мукомольной фабрике, и здесь я впервые увидел Альку. С Серафимой я был знаком по Первотаровке. Пришли они к нам, и Симка, там мы привыкли называть ещё по Первотаровке, отрекомендовала Альку нам. Алька приехала в Свердловск с целины, куда переехали её родители – мать со своим новым муженьком. Альке не было тогда ещё восемнадцать лет, и это осложнило её переезд в Свердловск. На целине её приучали к шитью, но ей это не нравилось, и она мечтала устроиться куда-либо на производство. Получилось так, что тётка её Серафима в одном из своих писем только намекнула Альке о возможности устроиться где-либо в Свердловске, и она явилась сюда, приняв намёк уже за вызов в Свердловск. Поторопилась, и поставила Серафиму в затруднительное положение: что с ней делать – ей не было ещё 18 лет, и на работу её никуда нельзя было устроить. Между тёткой и племянницей произошла досадная размолвка, которая омрачила приезд Альки в Свердловск. Тётка иногда ворчала на Альку, пеняла ей за необдуманный шаг.

Об этой размолвке мы узнали из рассказа самой Альки: она жаловалась на Симку и обмолвилась, что её при этом защищала одна из работниц, с которой у ней установилась потом дружба. Конфликт разрешился следующим образом: было признано, что Алька будет жить в общежитии с тёткой и «вызревать» до 18 лет, а потом Серафима её устроит на завод первоначально разнорабочей. Так Алька предстала перед нами «никем» в ожидании совершеннолетия для поступления на работу. Мы решили принять участие в судьбе Алька, и предложила ей два раза в неделю приходить к нам: производить уборку комнаты, приносить дрова и воду и производить прочие услуги с оплатой в 20 руб. за месяц, как говорится «на хлеб». Так Алька и вошла в нашу семью.

Альке был предложен следующий режим поведения при посещении нас: она не должна считать себя гостьей в нашей комнате. Она сама себе должна готовить чай, подогреть обед и пр., сама себе устроить место для отдыха. Одним словом поступать во всех случаях так, как вёл бы себя кто-либо из членов нашей семьи.

Алька быстро привыкла к этому режиму. Она приходила иногда к нам прямо с работы усталая, не выспавшаяся. Она готовила себе чай, закуску и заваливалась спать на раскладушке. Иногда я договорился с ней об уборке комнаты. «Аля, давай с тобой очистим «авгиевы конюшни», т. е. произведём коренную уборку комнаты. Мы с Алькой выносили на двор спальные принадлежности, «ковры», всё основательно потрясли. Потом Алька забиралась на наш универсальный шкаф и там под самым потолком наводили порядок.

Алька явилась к нам деревня-деревней и с круглым скулистым листом, бесформенным носом, мясистыми губами и с явными признаками развиваться в телеса с буферами под подбородком, обещающими превратиться в «гималаи». Деревня всегда содействовала этому, давая развиваться человеческому организму без разных ограничений в условной одежде. Но душа у Альки уже была тронута желанием городской жизни, о чём замечено уже выше.

Алька была непременным участником наших семейных торжеств. При этом она любила следить за одеянием присутствующих и делала оценку его. В одной из наших родственниц она однажды нашла свой идеал одеяния ком-иль-фо и заявила: «Вот это настоящая дама».

Во время моей болезни Алька была связистом между мной и meine Freu. Она аккуратно навещала меня, приносила передачи, письма и сидела со мной в палате или коридоре. Наши беседы были очень сердечными по-родственному, и я всегда был доволен посещением её. Люди из работавших в больнице и некоторые больные интересовались личностью Альки и моим родством с ней. Был один случай, что личностью Альки заинтересовался один из больниц, лежавших со мной в палате. Он оказался земляком Альки и заинтересовался ею на предмет подыскания невесты своему сыну, который вот-вот должен был демобилизоваться. Этот его секрет открыл Альке, и она задумалась, но потом призналась, что у неё уже есть жених.

Теперь уже определённо можно сказать, что Алька бросила нас. Бросила нас так постыдно, как бывает, что человек сделает какую-либо гадость и бежит от неё, чтобы не видеть её и скорее её забыть. Зачем они это сделала, этот вопрос навязчиво стоит перед нами, но мы не находили на него ответа. Грустно и грустно! Когда я поведал об этом одно моей хорошо знакомой девушке, она, очевидно, что[бы] смягчить горечь нашей обиды и из жалости ко мне сказала, что Алька ещё вернётся к нам, ко мне. Милая, добрая девушка! Она к нам, ко мне уже никогда не вернётся прежней Алькой, такой, какой мы её считали и представляли. Этот прежний её образ уже разрушен и не может быть восстановлен. Так картина после реставрации может быть вновь экспонирована на выставке, но она уже будет у всех в сознании, что она не прежняя картина, а реставрированная, хотя бы с исключительным мастерством художника-реставратора. Ваза, когда-то небрежно разбитая, но вновь склеенная виртуозом мастером, всегда будет в сознании человека, знающего об её судьбе, находящейся в опасности вновь разлететься на черепки.

Вместе с этими грустными размышлениями я понял, что я (=мы) любил Альку, иначе, почему же мне (=нам) так грустно сознавать, что Алька бросила нас меня (=нас). Не зря ведь сказано: жизнь была без радости – разлука будет без печали, и, значит, наоборот, печаль по поводу разлуки – верный показатель любви при жизни, пусть обманчивой и поэтому обидной и горькой.

ГАСО. Ф. р-2757. Оп. 1. Д. 395. Л. 100-109.

 


Вернуться назад



Flag Counter Яндекс.Метрика