Их провожали в последний путь*

 

В сентябре их, маленьких и юрких, привезли с базара в коробе и сдали на руки банщику Кондратию. Им было весело в кампании и они без умолку лепетали на своём языке. Квартиру дали им хорошую: тёплую, просторную, много воздуха. Правда, насчёт света было небогато: одно тусклое оконце давало недостаточно света, к тому же оно было над дверью с западной стороны; но когда дверь была открыта, а это было довольно часто, то и свету было достаточно и врывался свежий воздух.

Соседи у них были знатные: ректорские рысаки. Ухаживал за ними Кондратий не за страх, а за совесть. Ему ли, выходцу из деревни, не любить живое существо, по-хозяйски ухаживать за ним. Нет, они не могли на него жаловаться. Что им надо? Питание. Пожалуйста: после каждого обеда и ужина Кондратий уносил им из столовой громадные вёдра со всякой всячиной: тут были и остатки лапши, каши, разных подливов, плавал изюм, картошка, а сверху жир кусочками и в растворённом виде. Правда, и их рацион подчинён был некоей идеологии: соблюдались посты, но это было, как говорится, не так уже душеврёдно: меньше жира, зато больше сахарного – разных подливов, а хлебного всегда было в волю. Что ещё им надо? Подстилка, уборка. Пожалуйста: Кондратий никогда не обижал. В длинные зимние вечера у них на стенке горела лампа. Гулять время от времени тоже выпускали. А разные там, так называемые, культурные запросы, идеи, о чём думают некоторые живые существа, им не нужны были по самой природе их: их взгляд направлен был долу, а не ввесь. Вот так они и жили, как говорят, по-свински.

Не знали они, что на свете есть Ковальский и что он-то именно и ждёт, когда они подрастут. Не знали они и того, что рост, созревание организма кому-то в радость, а кому-то не в радость, а в гибель, в смерть, а supremus vitae dies[1] их уже приближался… и настал.

… числа мая 1909 г. задний двор нашей семинарии, где находились разные служебные здания, в полдень имел не обычный вид. Было солнечно и жарко, во дворе бегали питомцы Кондратия: грузные, жирные, беленькие, чистые. Хрюканье разносилось по двору и было слышно на улице вне двора. Ворота были открыты в неурожайное время. Прохожие заглядывали во двор и смотрели: что тут творилось. А творилось тут вот что: десять свинок сгоняли в кучу, чтобы прогнать через ворота и гнать дальше по улице туда, куда указал Ковальский. Свинок, наконец, согнали в стадо и они, неуверенно и с непривычки покачиваясь на ногах, двинулись к воротам. Ultimum vale![2] Что в это время было на душе у Кондратия, знал только он один. Он замыкал шествие с опущенной головой. Из кухни вышли, прервав свою работу. Кирилл Михайлович, наш повар, его помощник Иосиф, буфетчик Иван Антоныч; у бани стояли сторожа и, как сквозь строй, прошли они, десять обречённых. Их погнали налево, Кондратий взглянул ещё на прощанье, повернулся, и закрыл ворота.

Тарас Скоти[нин]…! Только ты, вероятно, смог бы прочувствовать и в должной мере оценить это событие в Пермской духовной семинарии … мая 1909 г.

ГАПК. Ф. р-973. Оп. 1. Д. 725. Л. 223-224 об.

*В «свердловской коллекции» воспоминаний автора отсутствует.[3]

 

[1] supremus vitae dies – по-латински последний день жизни.

[2] Ultimum vale – по-латински последнее прощание.

[3] Первоначальный заголовок очерка: «Их провожали на Голгофу». По этому названию И. С. Богословский в одном из писем сделал В. А. Игнатьеву замечание. Из письма В. А. Игнатьева И. С. Богословскому от 30 января 1961 г.: «Голгофа» - символ страданий; я употребил это слово в том смысле, что их посылали под зарез Ковальскому. Может быть, это нельзя сказать, как обидное для религ[иозного] чувства – это, пожалуй, да. Можно сказать: «Их провожали в последний путь»; или: «Их провожали к Ковальскому». Дорогой Иван Степанович! Вы пожалуйста, если что заметите нескладное у меня – исправляйте!» // ГАПК. Ф. р-973. Оп. 1. Д. 215. Л. 53-53 об. Заголовок очерка в рукописи изменён не был.

 


Вернуться назад



Flag Counter Яндекс.Метрика