Теченские престольные праздники

18 апреля 1961 г.

 

В наших краях в прежние времена престольные праздники были своего рода эмблемами сёл так же, как у городов были эмблемы вроде медведя, волка и т. д. Деревни, как, например, Бакланова, Кирды, имели тоже свои эмблемы – часовенные праздники. Эти дни, т. е. дни престольных праздников, у жителей соседних сёл и деревень значились в их календарях на учёте, а у некоторых заштрихованы были красным цветом. Так, в Сугояке таким днём значился Ильин день – 20 июля, в Нижней – Петров день – 29 июня, в Баклановой – часовенный праздник – Димитриев день – 26 октября, в Кирдах – Покров – 1 октября, в Бродокалмаке – Прокопьев день – 8 июля и т. д. Что эти дни обозначали для жителей этих сёл и деревень, так сказать «именников»? Если это церковный праздник, то это значило, что в это село придут богомольцы: теченские в Нижнюю, нижновские – в Течу, а для всех – и сельских, и деревенских – обозначало: жди гостей. В Нижнюю, бывало, ходили и мы пешком послушать праздничную проповедь отца Александра Мухина, а она замечательна была в том, что он из года в год произносил одну и ту же проповедь и когда доходил в одном её месте, где говорилось о грехах людских, начинал плакать, а когда принимал ко кресту, то иногда строго замечал: «крестись, татары!» Интересно было наблюдать в этот день движение людей в Нижнюю: шли пешком бабы, девчонки разодетые, ехали на телегах или в коробках семьями, когда подъезжали к Нижней, то в воздухе уже гудел большой колокол нижновской церкви. Такую же картину движения в Сугояк можно было наблюдать 20-го июля в Ильин день.

В Тече в соответствии с тремя приделами в церкви было три престольных праздника, которые хронологически располагались так: Девятая пятница, короче называемая Девятая, Спасов день – первый Спас – 1-го августа и Введение – 21-го ноября. Все эти праздники имели то общее, что они были постными днями: Девятая пятница – потому что пятница постный день недели, Спасов день – начало Успенского поста, Введение – начало Филиппова поста.

Постные праздники – это обозначало: обойдите по всему селу и загляните в каждую избу – будьте покойны – скоромного ни в одной избе не найдёте. Ни одна хозяйка не позволит себя опозорить скоромным. Практикой жизни было выработано варить к этим дням сусло, росол и пиво. Хозяйка не будет хозяйкой, если она не наварит этих традиционных яств и пития. У каждой хозяйки для этого есть особая корчага с отверстием. В неё накладывается колоб солода с ржаной соломой отменной чистоты, отверстие как у домны плотно заделывается, корчага сверху плотно закрывается и ставится на ночь в печь. Утром корчага ставится на стол, в отверстие вставляется скрученный в виде верёвочки шпагат из льняного волокна и по нему в подставленную ниже посуду стекает густая влага. Это и есть сусло. В него потом добавляются кусочки рожков, вид каких-то сухофруктов, которых на этот случай Антон Лазаревич запасает в достаточном количестве, и получается блюдо вроде компота; это уже не питие, а яство, которое «хлебают» ложками, а не пьют. Когда густая влага перестаёт выделяться, в корчагу наливают воду и снова парят и получается более жидкая влага – росол. В него добавляют листья чёрной смородины и вишни и получается опять яство: его «хлебают» ложками, а не пьют. После сусла это второй сорт. Если же в росол кладут хмель, причём росол ещё немного разводят водой, то получается пиво. Это уже – питие. От искусства хозяйки или хозяина зависело придать ему крепость, но были такие мастера этого дела, как, например, Николай Иванович Лебедев, у которого гости после третьего стакана запевали «Ох, ты, батюшко хмелён, не попихывай-ко ты вперёд», а после четвёртого – склоняли свою главизну долу и ныряли под стол. Конечно, в меру своих возможностей покупали и «николаевку», а когда стали много культурнее, то и злоказовское.[1] Чай пили с сахаром и всё! К чаю стряпали кральки, ватрушки с сушёными ягодами, маком – и всё это в обильном конопляном масле. На обед: уха, каши, сусло, росол, пироги с рыбой, груздями. Перед Девятой иногда с неводом бродили на Поганом или Красной горке – добывали рыбу на уху или пироги. Рыбаки вывозили озёрную рыбу – карасей. Кто побогаче к обеду готовили нечто вроде компота из изюма и урюка.

Гуляли по три дня. Правда, в Спасов день подпирало жатьё, так сокращали и до одного дня, зато во Введение душеньку отводили: и по деревне в обнимку целыми семьями с песнями ходили и на лошадях катались. Татары тоже приезжали к своим подшефным по аренде земли в гости и «арака́ аша́ли». Они, эти князья и любители погостить, и обязательно приедет с апайкой, которая по-русски ничего не понимает, а сам он «мала мала балакает». Страшную отраву внесли в престольные праздники в Тече вновь прибывшие молодцы – кузнецы Крохалёвы. Завели моду: как праздник – драка да ещё с поножовщиной, проломом головы и пр. Заведётся вот такая дрянь и мутит других. А всё из-за девок.

Не забыть церковного звона в эти праздники. Сам Иван Степанович – кузнец в эти дни поднимался на колокольню. Кости были старые и при подъёме болели, скрипели, руки натружены молотками в кузне, а душа требовала и он тихонько, с остановками поднимался и начинал «священнодействовать». Да, то, что он делал нельзя иначе назвать. Как жаль, что эта музыка не была записана на магнитофон и умерла навсегда. Сначала он звонил в самый маленький колокол, потом быстрым перебором первого со вторым он переходил на второй и так далее, а перед звоном в большой он делал перебор по всем, начиная с маленького, и переходил на сильный звон большим, как на Пасхе. Затем он снова начинал порядок и так несколько раз. А что он делал, когда обедня заканчивалась. Нельзя не умилиться, когда слушаешь Ф. И. Шаляпина, когда он поёт «Прощай, радость» или «Не велят Маше». Вот такое же впечатление остаётся от звона Ивана Степановича. Вот он довёл forte[2] до того, что кажется – треснут колокола, и вот он перешёл на piano[3]bellcanto[4], тут – нежный разговор и шёпот листьев, а дальше опять crescendo.[5] Он чародей! Как бы хотелось, чтобы его послушали наши великие музыканты: Мусоргский, Чайковский, Римский-Корсаков, и особенно первый, потому что он именно увековечил в музыке церковный звон в «Борисе [Годунове]», а особенно в «Хованщине» в увертюре «Утро на Москва-реке».

В престольные праздники протоиерей с диаконом ездили к знатным людям «с крестом». Звон был как на Пасхе целый день. Люди ходили в гости по домам – собирали рюмки. Конечно, не многие. Повелось это издавна. Зайдут так какие-либо дядюшки, еле шаркающие, перекрестьятся у порога и рекут: «С праздничкём!» Полагалось «привечать» - поднести на подносе по рюмочке. В гости обычно заезжал всегда Илья Петрович. Придёт, сядет у голбца и попросит папиросочку «лёгкого» кушнерёвского. Этим его, вероятно, ещё избаловали в солдатах, когда он был в гвардии на охране «гатчинского узника».[6] За обедом было небольшое застолье богомолок из Кирдов и Баклановой – Анна Ивановна, Мария Ильинична, Варвара Ивановна.

Накануне и после обедни в день праздника работала «ярмолька», на которую приезжали кое-кто из соседних «купцов».

Торжественнее всего праздновали «Девятую», хотя по религиозному значению она должна бы иметь меньшее значение. «Девятая» была передвижным праздником и праздновалась в зависимости от дня Пасхи – девятая пятница после Пасхи. Праздник этот был учреждён церковью в почитание «премудрой и всехвальной мученицы Параскевы», которая показала высочайший образец девического достоинства и моральной чистоты, за что и претерпела мучения. В её образе был запечатлён идеал девической женственности и красоты. Понимали ли это только наши Парушки и Паруньки? «Девятая» обычно совпадала с тем периодом передышки в польски́х работах, когда сев заканчивался, а тяжёлые польски́е работы были ещё впереди, не считая, правда, полотья, которое могло совпасть, если Пасха была поздней. Празднование «Девятой» по времени года и по близости к Троице, меньше чем через две недели, казалась как бы продолжением или дублированием её и во многом напоминало этот праздник, особенно как его проводила молодёжь: гуляния и игры на лугу. В этот праздник особенно много бывает богомолок из соседних сёл и деревень. Ещё до начала обедни около церкви, в черте церковной ограды и в направлении протоиерейского и пименовского домов вне её собирается большая толпа людей, преимущественно женщины. В глазах рябит от разноцветных платков подшалков, от разноцветных сарафанов. У привязей церкви лошади стояли в несколько рядов. Около церкви на лавочке сидит много нищих: и своих, и из окрестных сёл и деревень. Нищие, всегда ревниво отстаивающие свои позиции и «право» на подаяние, в некоторых случаях поднимающих из-за этого склоки, в этот день допускают к приёме подаяния и других нищих, потому что подающих много и всем хватает подаяний. Обязательным гостем в этот день являлся Екимушко, но не на положении нищего, а именно гостем.[7] Раздаётся звон, и вся эта толпа начинает креститься и приходит в движение. Палатки на ярмарке и магазин Новикова закрываются. Среди толпы появляется баклановский подвижник инокующий с громадным железным крестом на груди, подвешанным цепью к шее с переплётом крест на крест по спине и прикреплённым к железному поясу. Так, древняя Русь времён Новгорода Великого протягивала нам свою руку.

Мы любили этот праздник и всегда жалели, если почему-либо не удавалось присутствовать на нём. Особенно любили наблюдать, как веселилась в эти дни молодёжь, одетая в яркие одежды, жизнерадостная. Под вечер, бывало, пройдёт по главной улице шеренга парней с гармонистом в центре, а поздно вечером вплоть до полуночных петухов где-то далеко, далеко слышится одинокая гармонь.

Празднование первого Спаса проходит в других условиях, чем празднование «Девятой». К этому времени с покосами уже покончено, рожь убрана, но уборка пшеницы, главной зерновой культуры в наших краях, в полном разгаре. На носу пары, которые нужно закончить ко дню Успения, иначе они не будут «растовыми», т. е. сделанными по медицинскому выражению – lege artis – по всем правилам искусства. Всё это мотивы, ограничивающие празднование.[8]

[[9]]

Центральным моментом празднования первого Спаса является водосвятие – хождение на реку для освящения воды. Это момент исключительно торжественный и ради него именно и приходят многие в Течу из деревень. Шествие бывает после обедни непосредственно. В Тече на этот случай на реке ставилась палатка на сваях у мостика, где обычно в праздники было большое скопление народа. Шествие направлялось по главной улице в той её части, которая была центральной и лучшей по застройке. Улица на этот раз очищалась от мусора. На водосвятие приезжало верхом на лошадях много мальчиков, которые располагались на другом берегу реки на открытой площадке и у спуска с горы. Шествие двигалось за колонной несущих хоругви, иконы при общем торжественном пении «Спаси, Господи».[10] Теченские самородные песнопевцы были украшением хора, а весь церемониал выполнялся под руководством почётного трапезника баклановского Павла Игнат[ьев]ича. Звон производил лучший звонарь – кузнец Иван Степанович.

Праздник «Введения» - 21-го ноября по церковному уставу был, как известно, напоминанием о приближающемся Рождестве. На утреннем богослужении пелось рождественское песнопение «Христос раждается – славите». Это обстоятельство определяло торжественность праздника. Особенностями праздника являлись, во-первых, то, что он был зимний праздник и часто совпадал с морозами, которые по имени его и назывались введенскими, а, во-вторых, празднование происходило, когда работы по хозяйству были уже законченными. Оставался, может быть, не законченным у кого-либо обмолот, но это была, так сказать, «последняя туча рассеянной бури». Урожай определился, а это в свою очередь определяло размах празднования: был урожай – гуляй во всю, не был урожай – не развернёшься. Чаще всё-таки гуляли и гуляли крепко. Родня съезжалась «на конях, на санях», успевай «ворота тёсовы» открывать. Мороз не при чём: закутаются в шубы, в тулупы, в шали шириной с море – не пробьёшь. В церкви стоят стеной. Воздух – смесь ладана и овчины. Около церкви в три ряда стоят рыжки, бурки, воронки, уже успевшие отдохнуть от летних и осенних работ. Стоят кашевки, дровни с коробами, наполненными сеном или соломой, и вся эта громада после окончания обедни под звон колоколов разъезжается или по домам или по гостям. Любили в этот праздник с шумом и песнями прокатиться на своих отдохнувших рысаках. Бывало и так, что резвачи так махнут на повороте, что вся компания кубарем летит в сугроб, а кучер на брюхе волочится по дороге, держась за вожжи. На свадьбы уже бы запрет до Рождества, но вечеринки устраивали. Несмотря на морозы, любители драк всё-таки ухитрялись пакостить. В урожайные годы всего было вдоволь – еды, пития – гуляли по три дня.

ГАПК. Ф. р-973. Оп. 1. Д. 711. Л. 692-700 об.

 

[1] Пиво Торгового дома братьев Злоказовых.

[2] forte – громкость в музыке, обозначающая «громко».

[3] piano – громкость в музыке, обозначающая «тихо».

[4] bellcanto – здесь техника виртуозного исполнения, характеризующаяся плавностью перехода от звука к звуку.

[5] crescendo – музыкальный термин, обозначающий постепенное увеличение силы звука.

[6] Автор имеет в виду императора Александра III, личной резиденцией которого был Гатчинский замок.

[7] См. очерк «Екимушко».

[8] В очерке «Престольные праздники в Тече» в составе «Автобиографических воспоминаний» (1965 г.) в «свердловской коллекции» воспоминаний автор уточняет: «Широко разгуляться на празднике было некогда. День обычно гуляли, а под вечер уже отправляли в поля. Впрочем, каждый руководствовался сложившейся для него ситуацией. Празднование в общем получалось сдержанным. Также получалось и у молодняка: поиграли немного на «лугу» и за работу» // ГАСО. Ф. р-2757. Оп. 1. Д. 387. Л. 134.

[9] Там же: «За несколько дней до праздника можно было видеть толпы женщин и девчонок, которые тащили на реку зыбки, ухваты, сковородники, квашёнки, деревянные латки. За ними тащились гурьбой дети. На реке это имущество «чередилось»: протирали песком, по нескольку раз обмывалось в реке, просушивалось и обратно сносилось домой. Дома полы протирались песком, пороги скоблились ножом, рамы обтирались. Всё это носило общее название – «чередить».

«Спасов день» праздновался в том же порядке, что и «Девятая»: некоторое различие было только в порядке богослужения. Во-первых, богослужение совершалось в летнем приделе. Этот придел, его оборудование было детищем протоиерея Владимира Бирюкова. Здесь был устроен новый иконостас и новая роспись икон мастерами екатеринбургского «богомаза» Звездина. Иконостас блестел позолотой, а иконы на нём были расположены в четыре яруса. У двух клиросов стояли массивные иконы в оправах с позолотой. Царские врата имели украшения в виде листьев и цветов, тоже в позолоте. Амвон был выше, чем в других приделах, а задняя стена алтаря имела форму ниши, в которой стоял за престолом массивный семисвечник. На стене против царских врат была икона, изображающая Нагорную проповедь, а по бокам её и над дверями с юга и севера в овалах тоже были иконы. Вверху в куполе просвечивало изображение Бога-отца Саваофа. У правого клироса стоял аналой с иконой Спаса – Нерукотворенного Образа. Эта икона символизировала праздник «Первого Спаса». В этом приделе было много света и воздуха, а для притока свежего воздуха южная дверь открывалась настежь. Народ стоял и в церкви и в церковной ограде около правого клироса среди памятников усопшим. Посредине придела висело массивное паникадило, подвешенное цепью к потолку. Вся эта церковная обстановка делала праздник торжественнее других праздников.

Во-вторых, особенностью этого праздника было то, что на богослужении пел хор. Семьи священнослужителей были большими, а дети их голосистыми, и из них составлялся полнокровный хор с басами, тенорами, альтами и дискантами. Находился и свой регент. Пение было партесное и на уровне какой-либо городское церковки. Показателем этого служит то, что к празднику разучивался даже концерт, правда, из года в год один и тот же» // ГАСО. Ф. р-2757. Оп. 1. Д. 387. Л. 128-132.

[10] В очерке «Престольные праздники в Тече» в составе «Автобиографических воспоминаний» в «свердловской коллекции» воспоминаний автор уточняет: «Это была колоритная картина, хотя и не такая помпезная, как у И. Е. Репина [автор имеет в виду картину «Крестный ход в Курской губернии» - ред.]. Несли иконы, хоругви к мостику, где обычно устраивалась над водой палатка на мостках, с парусиновым пологом вверху. Были отдельные любители нести хоругви из б[ывших] трапезников. Как всегда в толпе преобладали женщины, а среди них выделялись «богоноски». Мужички в зипунах чаще всего шли сзади, или по бокам. Мальчишки приводили на водопой лошадей, сидя верхом на лучшем коне и заводили лошадей в реку, когда заканчивалось водосвятие. Девушки, одетые в лучшие свои одежды, держались общества женщин, а парни всегда оставались парнями, норовящими «приухлестнуть» за своими «милками»» // ГАСО. Ф. р-2757. Оп. 1. Д. 387. Л. 132-133.

 


Вернуться назад



Flag Counter Яндекс.Метрика