[ПОЕЗДКИ И ВПЕЧАТЕНИЯ ОТ РОДНЫХ КРАЁВ]

Три поездки в Течу на «Москвиче»

[1961 г.]

 

1955 г.

В этом году была первая поездка после очень продолжит[ельного] перерыва.[1] Мне предстояло увидеть Течу в совершенно новом её виде. Какой она стала после больших событий, прошедших за последние 20 лет – с такой мыслью я ехал в Течу. Мы ехали трое: Голиков Валентин Иванович, хозяин машины и водитель её, моя племянница Вера Александровна, его жена и я. Ехал я в Течу по любезному предложению Голиковых.

Мы выехали из Свердловска в 5 часов утра на Челябинск. Путь лежал по Челябинскому тракту через Арамиль, Сысерть и далее. Дорога до села Щелкун, что за Сысертью, была мне знакома по уборочной кампании 1941 г., когда я вместе с другими преподавателями Свердловского мед[ицинского] ин[ститу]-та направлен был в сентябре. Нас направили тогда в Сысерть, а потом в Щелкун. Студенты в сопровождении преподавателя Мурашова шли пешком, а мы, несколько преподавателей подъехали на автобусе. Из Щелкуна нас перебросили обратно в Сысерть, а из Сысерти в село Ключи, куда студенты были направлены опять-таки пешком.[2] Мне пришлось в Сысерти искать попутчика на Ключи и мне порекомендовали пойти на ветеринарный пункт, через который тогда производилась мобилизация лошадей. В Сысерти я пробыл в общей сложности около трёх суток в обществе коллеги по работе в мед[ицинском] ин[ститу]-те Павла Александровича Липина. Сысерть была родиной Липина. Он мне показал дом, где он родился. Я ждал попутчика на село Ключи и наблюдал за приёмом в армию лошадей. Боже мой! Что это были за лошади! Едва несколько можно было отобрать в обоз. Такие воспоминания у меня были при проезде через Сысерть. За Сысертью мы проехали трактом несколько сёл по местам, где в гражданскую войну были сильные бои и в одном из них видели памятник погибшим в бою. Не доезжая до Челябинска примерно трети расстояния его от Свердловска, мы свернули на проезжие дороги через татарские деревни – Кунашак и Борисову – с тем, чтобы подъехать к Тече со стороны Сугояка. Этот путь был короче, чем через Челябинск. Мы ехали, не встречая никого по дороге. За Кунашаком, районным татарским центром, мы проезжали мимо громадного озера: на нём не было ни души. Кругом было безбрежное море лугов и они были совершенно пустыми: трава пропадала зря. В Кошкуле нас захватил дождь и мы, было, выехали за него на Сугояк, но «Москвич» окончательно забуксовал, и пришлось перестраиваться: Вера Ал[ександровна] отвела меня в деревню ночевать, а сами они остались ночевать в поле на «Москвиче». Всю ночь лил дождь.

Кошкуль – это деревня Сугоякского в прошлом прихода. Деревня была богатая, а главными богачами здесь были кержаки. Теперь она была почти пустая: он усадеб богачей-кулаков остались только развалины. Хозяевами дома, в котором меня устроила В. А. на ночёвку, были переселенцы из Тамбовской губ[ернии]. На утро отправился в сельсовет, чтобы раздобыть лошадь для извлечения «Москвича» из грязи и доставки его обратно в Кошкуль. Туда же с такой же просьбой явился и Валентин Иванович. Лошадь была дома, и «Москвич был возвращён в Кошкуль. Мы были обречены гостить у «чернотропов», как по прозвищу называли кошкульцев.

Погода прояснилась к обеду, дорогу пообдуло и мы решили двигаться не на Сугояк, а на Бродокалмак, т. к. дорога на Сугояк была лесом и грязь, можно было думать, была непроходимая. И вот мы в Бродокалмаке. И раньше это было богатое большое село с ярмаркой в Прокопьев день 8-го июля. Сюда в детстве я приезжал с отцом на ярмарку с маслом, шерстью, мотками (пасынками) чёсанного льна. Теперь это был районный центр. Самым большим зданием раньше здесь была двухклассная школа повышенного типа, в которой заведующим был Григорий Иванович Буткин. У него было два сына, которые кончили курс Уфимской дух[овной] семинарии. Один из них, Николай, кончил, кроме того, Казанскую дух[овную] академию и до [19]30-х годов [был] настоятелем Шадринского собора. Была ещё дочь – Елизавета – предмет воздыханий Н. Н. Мавровского. Она училась в женской гимназии, очевидно, в Челябинске. В Бродокалмаке раньше жила семья мельника Егорова, очень культурная. Жена его – Мария Яковлевна – устраивала вечера, была участницей спектаклей. Одним словом, играла в Бродокалмаке такую же роль, какую в Тече играла жена земского начальника Елизавета Ивановна Стефановская. Она была инициатором различного рода культурных мероприятий. Когда была коронация, то в Тече Буткины и М. Я. Егорова давали концерт – отрывки из оп[еры] Глинки «Иван Сусанин»: Григорий Иванович, помнится, пел «Чуют правду», а Мария Яковлевна – «Ты не плачь, сиротинушка». Около волости была устроена сцена из пологов, а на сцене поставлены берёзки – сцена в лесу. Мельник Егоров, культурный человек, потом пропил мельницу и всё своё состояние, опустился до того, что летом спал на улице в обществе козла. Мне удалось его видеть, когда его этапом (почему – не известно) провозили в больницу к Алексею Семёновичу. Весь он опаршивел, на голове вместо волос были плешины и нечто похожее на пух, руки у него тряслись. Была у них дочь – Нюрочка. Она летом приезжала гостить к о[тцу] Анатолию, т. к. была родственницей этих Бирюковых. Она была очень милая девочка, но такие семейные условия, очевидно, не прошли для неё даром. Передавали, что она в пору зрелой юности, поскользнулась, травилась и спустилась…. Когда со стороны Течи подъезжаешь к Бродокалмаку, то верстах в 5-ти от него не доезжая по тракту находилась Егоровская мельница, в которой, между прочим, была сделана посадка сосен рядками – это был редкий случай искусственного разведения леса в наших краях.

Когда мы проезжали через Бродокалмак, я старался тщательно рассмотреть те места, с которыми были связаны воспоминания. Мне удалось увидеть в прежнем виде: кладбище и неподалёку от него фельдшерский пункт. Я узнал дом, в котором жил о[тец] Михаил Золотавин. Церковь была разрушена. С трудом я рассмотрел среди новых больших построек здание 2-х-классного училища. Было выстроено много новых зданий, среди которых старые затерялись или были разрушены, и я был дезориентирован: я не нашёл дома «Решихи», торговки кожами, не нашёл дома знаменитого ямщика Малькова, я не нашёл производства гончаров при выезде из Бродокалмака. Сосны в б[ывшем] загородке мельника Егорова стали бором.

Мы ехали по дороге, хорошо мне знакомой. Дорога лесистая, интересная. Лес подрос, но в одном месте берёзы переживали болезнь и были голые. Тракт был запущен и дорога была не важная. Я с трудом узнал Осолодку и Панову. Как мне показалось, в Пановой осталось немного домов. Мы подъехали к мостику около Течи. Он мне показался маленьким и жалким. На горке у мостика, справа от моста по дороге из Бродокалмака в Течу, раньше ничего не было, теперь стоит дом лесника. Загородки у Швейцарии уже не было.

Мы подъехали к Тече по дороге, которая теперь проведена по старому кладбищу. Раньше здесь стояли могучие берёзы и часовня. Кладбище было огорожено. Теперь было голо и пыльно. На дороге была поставлена дощечка с объявлением, что в селе чума свиней и нельзя их ни вывозить, ни ввозить. Мы заехали к Андрею Павловичу Постникову. В кухне у него стояла швейная машина, хорошо знакомая нам с того времени, как мы приходили на примерку одежды, которую шил нам его отец – Павел Михайлович.

На другой день мы ездили с Андреем Павловичем на Красную горку, Поганое и Чесноковскую мельницу. Утром мы ходили на «Штатское» и «Поповское». В маленьком леске была расположена база с горючим. Кругом разбросаны были жестяные бочки, деревья исковерканы, кругом была грязь. В Баклановский бор глубоко проехать не удалось из-за совершенно испорченной дороги. Доступ к реке был воспрещён.

Андрей Павлович жил в деревянном доме на Зелёной улице, а свой кирпичный дом в Макаровке он продал Татьяне Павловне. Мы повидали Татьяну Павловну, Матрёну Сергеевичу и Марию Николаевну. Не удалось мне в этот раз увидать Константина Пименовича и Михаила Аркадиевича. Андрей Павлович в это время чувствовал себя не важно. Женой у него была дочь Степана Фёдоровича Лебедева – Надежда Степановна. С Андреем Павловичем мы виделись последний раз: он вскоре умер.

Обратно мы ехали на Челябинск, но другой дорогой, а не той, по которой мы ездили раньше через деревню Попову. Мы проезжали через б[ывшую] казачью станцию Есаульскую. Около Челябинска нам встретилось много озёр. Дорога была плохая. В Челябинске я был примерно через 30 лет, когда в нём не было ещё никакого строительства. Теперь всё было по-новому, и я совершенно потерял в нём всякую ориентацию. Что мне бросилось в глаза, то это то, что улицы показались мне узкими по сравнению со свердловскими. В городе были расклеены афишы о концерте К. И. Шульженко. На обратном пути мы проехали через Надыров мост и место, где раньше была Караболка. Где-то здесь были истоки реки Течи. Места эти были на славе, на Надыровом мосту, вернее около него был приют для девочек, а около Караболки – кумысный курорт.

 

1957 г.

На этот раз мы подъехали к Тече со стороны Сугояка, повторив до него дорогу первого приезда.

Жалкую картину представлял Сугояк: многие хорошие пятистенные дома разрушались. Церковь сохранилась, но была превращена под склад. Церковный дом был на половину разрушен, а на половину превращён в магазин. Садик перед ним и сбоку – разрушены. Сохранился великий тополь. Около дома – всё голо. Хороший вид у озера. Оно, очевидно, стало многоводнее, и вода стала в нём чище.[3]

Из Сугояка в Течу мы ехали по старой Баклановской дороге. Я посетил в этот раз кладбище – новое, расположенное вблизи старого. Около него расположены были мастерские МТС. Кругом разбросаны были отдельные части машин. Новое кладбище находится в молодом березняке. Оно не благоустроено. Обидно видеть могилы в таком виде.

Обратно мы ехали на Каменск-Уральский по той дороге, по которой когда-то возил нас Терентий Яковлевич.

В Нижней знаменитый раньше мост через Течу как был разрушен, так и остался в таком виде. Деревни – Аширова, Байбускарова и Иксанова – имели запущенный вид. В Акуловой мы повернули на Зырянку. Я издали видел дом Григория, к которому мы обычно заезжали пить чай. Вспоминал горку, на которую мы поднимались с мостика через Синару. Ночевали в Борисовой около Зырянки. Я видел то место реки Синары, где мы переезжали через реку в 1898 г. и горку, по которой мы поднимались при въезде в Зырянку.

На другой день мы выехали по направлению к Каменску-Уральскому. За 15 вёрст до УАЗа весь воздух был пропитан каким-то отвратительным запахом от дыма, который выбрасывали заводские трубы. Вся зелень была поблекшей, и весь ландшафт был неприятным. Мы проехали по тому месту, где была раньше деревня Байнова. Теперь здесь было всё застроено, так что от прежнего ничего не осталось. Самый Каменск-Уральский, прежняя Каменка, изменился до неузнаваемости. С трудом можно было что-нибудь найти из прошлого.

 

1960 г.

Это была моя третья поездка в Течу по тому-же маршруту: Сысерть – Кунашак – Сугояк – Теча. На этот раз мы подъехали к Тече из Сугояка по старой дороге – мимо болота Половинного. Сколько раз мы проезжали раньше мимо этого болотца, которое было на половине между Сугояком и Течей, почему его и называли Половинное. Около него всегда росли ярко красные цветы, которые у нас назывались «татарское мыло».

В Тече я пробыл два дня. Я повидался со своими знакомыми – старыми друзьями: Татьяной Павловной, Марией Николаевной, Матрёной Сергеевной и Константином Пименовичем. Побывали мы опять на месте, где была Еремеевская мельница, на Поганом, на Красной горке. На этот раз удалось повидаться с Михаилом Аркадиевичем Рычковым через 58 лет. На этот раз Теченскую церковь уже доламывали, река была отгорожена колючей проволокой.

Обратно мы ехали через Сугояк – Кунашак – Сысерть.

 

Общее впечатление от всех трёх поездок было такое:

1. Весь путь в Течу походил на кладбище церквей. Везде они стояли, как немые свидетели прошлого.

2. По дороге было большое автомобильное движение. Лошадей редко, редко мы встречали.

3. В полях было пусто: всё свидетельствовало о том, что машина заменила труд человека и сделала ненужным его постоянное пребывание в поле.

4. Было много ещё земли целинной, не использованной.

5. Старое умирало, и повсюду были видны побеги нового.

ГАПК. Ф. р-973. Оп. 1. Д. 711. Л. 392-401.

Находится только в «пермской коллекции» воспоминаний автора. В «свердловской коллекции» отсутствует.

 

[1] Из очерка «Матрёна» Сергеевна» в составе «Очерков по истории Зауралья» в «пермской коллекции» воспоминаний автора: «Я только что перенёс тяжёлую операцию (resection ventriculi), и естественно это предложение заставило меня задуматься, взвесить доводы pro и contra, прежде чем принять его, но как говорится в песне, «соблазн был велик, и решился старик», я согласился» // ГАПК. Ф. р-973. Оп. 1. Д. 722. Л. 16.

[2] Текст автора подчёркнут, на полях тетради стоит знак вопроса.

[3] Из очерка «Село Сугояк и его обитатели» в составе «Автобиографических воспоминаний» в «свердловской коллекции» воспоминаний автора: «Мы встречали большие пятистенные дома, почерневшие, со ржавыми железными крышами, покосившимися воротами и полуразрушенным пристроем. Шишкинский дом стоял одиноко без служб, облезлый, полинялый и около него каменное здание б[ывшего] магазина. От дома Максима Алексеевича почти ничего не осталось. В селе было выстроено новое здание школы. Церковь превращена в склад. Как выше уже было указано в б[ывшем] поповском доме устроен магазин. Около него несколько разросшихся тополей и забор. Сохранился б[ывший] каменный дом псаломщика. Теперь он показался маленьким и жалким. Сохранился дом вблизи поповского огорода, который был после перестройки освящён на Пасхе 1908 г. Площадка около церкви стала пустой. Заново оказался отстроенным Малый Сугояк. Здесь когда-то «погулял» пожар и расчистил площадь для новостроек. Сюда переселили часть жителей д[еревни] Черепановой. Для переселенцев выстроили новые дома нового типа одного образца: деревянные с кухней и горницей. Малый Сугояк принял вид посёлка нового типа.

Большая метаморфоза произошла с озером: вода в нём очистилась, оно стало глубже и рыбным» // ГАСО. Ф. р-2757. Оп. 1. Д. 392. Л. 22-23.

 

 


Вернуться назад



Flag Counter Яндекс.Метрика