Три поколения «служивых»

[1961 г.]

 

«Служивыми» в прежние времена называли военных людей низшего разряда, которых потом стали называть солдатами. Известно, что в прежние времена – при императорах Николае I и Александре II и ещё раньше – военная служба продолжалась от 20 лет до 15 лет и быть взятым в солдаты – обозначало быть оторванным от крестьянства в самый цветущий период своей жизни. Благодаря этому из людей этой категории вырабатывался особый тип оторванных от крестьянства особей, которые потом возвращались в деревню, отвыкшие от деревенских работ. Они составляли особую прослойку крестьян, особый тип людей, которым и присвоено было название «служивых».

Сроки военной службы, как известно, потом сокращались и в соответствии с этим и тип «служивого» изменялся. В наше время тип «николаевского» солдата, т. е. «служивого» типа времён Николая I, уже сохранился больше по рассказам, но попадались отдельные представители, так сказать, на краю своей могилы. Об одном из них и будет речь.

 

Тима-канонер

 

Он значился в составе штатной прислуги протоиерея теченской церкви Владимира Бирюкова. Работать пахарем он уже не мог: для этого у него не осталось силы. Те «артикулы», в которых его воспитывали на военной службе, здесь совершенно не нужны были. Мало того – дни так поломали его организм, что приспособить его к работе пахарем было не возможно. Он оказался на положении оперного певца, потерявшего свой голос: петь больше он не в состоянии и ему приходится как-то иначе приспосабливаться к жизни. Как певцу-солисту приходится в этом случае с главных ролей переходить на второстепенные, а то и спуститься в хор, Тиме пришлось в хозяйстве выполнять не главные хозяйственные работы, а только подсобные: не то дворником, не то конюхом. А что это значило? А это значило, что такое же ему было и обеспечение: поят, кормят и всё. С пахарем-работником заключат договор о работе, а с ним – нет: призрели, и на том спасибо. На военной службе он был артиллерист-пушкарь, мастер, может быть, высокой марки, из тех, кого сам Александр Васильевич Суворов называл богатырями, а здесь кто он? Конюх! Самое название «канонер» не понимающие его значение люди стали употреблять в качестве обидного прозвища: «Эй, ты – канонер», как если бы сказали: «Эй, ты – бездельник». И в семейной жизни Тима остался «неприкаянным» - один, как перст. Наружный вид у него тоже ни то, ни сё: ни мужик, ни барца. У протоиерея на дворе стояли большие чугунные чаны, свидетели его прежней производственной деятельности; когда он, между прочим, занимался мыловарением.[1] Теперь они стояли как некие рудиментарные отростки в хозяйстве: остатки былого величия и среди них Тима являлся какой-то составной частью всего этого ансамбля старин, подобно тому, как в зале дома протоиерея стоял орга́н, на котором никто уже никогда не играл.[2] А ведь если бы с Тимой поговорить о его «службе», то, может быть, можно было бы узнать много интересного из его прошлого; того прошлого, из которого по камышкам складывалась история государства Российского, которому он по существу отдал свою жизнь. Но в Теченских анналах сохранились только одни сведения: был когда-то у Теченского протоиерея Владимира Бирюкова дворник Тима-канонер, «николаевский солдат», которого неразумные протоиерейский дети иногда поддразнивали: «канонер, канонер», а потом его не стало … и всё.[3]

 

Илья Петров[ич] Ерёмин

 

В обыденных отношениях его звали Илья Петрович, но если хотели отметить его былое военное звание, то называли так, как полагалось отвечать военному на вопрос: как твоё имя, а именно: Илья Петров Ерёмин, причём для важности произносили Еремен, а не Ерёмин, что напоминало бы о шуточной песне о Фоме и Ерёме. Военное же звание Ильи Петровича было: лейб-гвардии его императорского величества рядовой. Как известно, в гвардию отбирались призывники определённого роста, физического сложения, так сказать, элита – отборная часть призывников и оказалось, что крестьянский сын деревни Баклановой Теченской волости Илья Ерёмин удовлетворял этим требованиям и оказался в лейб-гвардии его императорского величества Александра III. Служил он в армии меньше времени, чем Тима-канонер, о котором речь была выше, но около семи-восьми лет всё-таки был оторван от крестьянского труда и в своей Баклановой за это время не бывал ни разу. То время, в которое у землероба устанавливается контакт между его силой и землёй, когда он, с одной стороны, познаёт тяжесть земельки при её обработке, а, с другой стороны, у него образуется тяга к ней, как у Святогора, вкус, который переходит у некоторых в жадность, он провёл в отрыве от земли, а она (земля) этого отрыва не терпит и мстит за него. Так, акробату или штангисту стоит только на некоторое время прервать свои ежедневные тренировки и мускулатура их будет слабеть, хиреть. Вернулся Илья Петрович из солдатчины бравым, видным, снаружи как будто сильным, а земелька ему уже показалась тяжёлой, а он ей, наоборот, показался лёгоньким: контакт между землеробом и землёй был нарушен. Всё теперь зависело от того, сможет ли он восстановить этот контакт или нет.

Другой вопрос стоял перед Ильёй Петровичем, когда он вернулся в свою деревню: как разрешить социальный вопрос о семейном устройстве. Вернулся он, примерно, в возрасте тридцати лет, т. е. по крайней мере раньше Тимы-канонера на 10-15 лет. В деревне ему нашли невесту, но не повезло: овдовел. Нашли вторую – повторилось тоже. В Кирдах нашли третью, и в этом положении мы застали Илью Петровича в наши детские годы.

В Баклановой на одной из видных улиц, у часовни, была его избушка. Пошли дети и жизнь осложнилась: больше заботы, а, значит, нужно больше вкладывать и работы. Нет! Илья Петрович не смог перестроиться после военной службы. Стоит только посмотреть на его хозяйство, чтобы убедиться в этом: не видно хозяйственной руки. Поставить заборчик, укрепить ворота, - кажется, не Бог знает уже какая работа; нет, он не видит. В складчину с кем-нибудь вспахать землю, засеять – нет, нету тяги к этому. Зимой он работает работником за два рубля в месяц, чтобы заработать семье на хлеб. На большую работу – пахать, косить, вести хозяйство – он не способен.

Он очень общительный: в праздник всегда зайдёт из церкви «покурить», зовёт к себе в гости. В Ильин день, в свои именины, он обязательно побывает в церкви. Почти ничего не говорит о своей военной службе. Спрашивали его иногда земляки: видал ли он когда-нибудь царя. Он отвечал, что только раз видел его на параде.[4]

Если бы мы захотели рассказать об Илье Петровиче по аналогии с каким-либо литературным персонажем, то могли бы сказать, что из него не получилось ни Хоря, ни Калиныча, известных тургеневских героев из «Записок охотника»: были уже не те времена.

С начала текущего столетия сроки военной службы были значительно сокращены и условия прохождения службы в солдатах значительно изменились: солдатам давать отпуски на поездки домой – на «побывку», а жёны некоторых состоятельных солдат ездили навещать их по месту службы. В новом положении не получалось уже такого отрыва от деревни и деревенской жизни, как это было у Ильи Петровича или особенно у «николаевского» солдата – Тимы-канонера.[5]

Андрей Павлович Постников и Константин Пименович Клюхин

 

Зимой 1903 г. можно было видеть одного бравого солдата, хорошо одетого, шествующего в теченскую церковь к обедне. Это был А. П. Постников, прибывший на «побывку» из Перми. Это был не исключительный случай, а обычное в те времена явление. Года через два после этой побывки А. П. вернулся в Течу и продолжил заниматься тем ремеслом, которым занимался и до солдатчины. Одновременно с ним пришёл «из солдат» и К. П. Клюхин и в полной силе повёл ту линию крестьянства, на которой стоял и до «солдатчины».[6]

ГАПК. Ф. р-973. Оп. 1. Д. 711. Л. 240-245 об.

Публикуется только по «пермской коллекции» воспоминаний автора. В «свердловской коллекции» имеется очерк «Три поколения служивых в Тече» в составе «Очерков по истории села Русская Теча Шадринского уезда Пермской губернии». Часть VI. (март 1966 г.). (ГАСО. Ф. р-2757. Оп. 1. Д. 383).

 

[1] В «свердловской коллекции» воспоминаний автора имеется очерк «Мыловарни в Тече» в составе «Очерков по истори села Русская Теча Шадринского уезда Пермской губернии» (Часть II). (1965 г.). (ГАСО. Ф. р-2757. Оп. 1. Д. 379).

[2] Из очерка «Три поколения служивых в Тече» (01 марта 1966 г.) в составе «Очерков по истории Зауралья» в «пермской коллекции» воспоминаний автора: «Ему было поручено «приставлять» протоиерею его выходного Пеганка для поездки в поле, т. е. запрягать и выпрягать его, кормить, когда работника не было дома, да разве ещё съездить за водой, хотя чаще для этого звали трапезника. Обычно было так: протоиерей даёт распоряжение Тимофею (он его звал только так) приготовить коня к поездке, а сам идёт в церковь на «требы». Тима запрягает Пеганка и ждёт, когда, наконец, протоиерей придёт, сядет в коробок, возьмёт в руки вожжи и помчится в поле, а Тима потом отправлялся или под сарай сидеть и ждать возвращения хозяина с поля, или уходил на кухню, если время подходило к обеду» // ГАПК. Ф. р-973. Оп. 1. Д. 722. Л. 49.

[3] Там же: «Я не был в близких отношениях с Тимой и знал его лишь по наблюдениям издали, однако, помнится, что я относился к нему благосклонно. Я не знаю, что это было: была ли жалость к нему или простое уважение к его возрасту. В душе я осуждал и своих друзей из поповской семьи за то, что они иногда глумились над Тимой. Только один раз, помню, по отношению к Тиме в моей душе возникла неприязнь и даже злоба, но это было в результате моей детской неосведомлённости и детского мышления.

Ему поручили повесить трёх протоиерейских собак из боязни, что они сбесятся. Собаки эти мне самому казались противными, а особенно собачёнка с кличкой Турка, коварная и злая, старавшаяся всегда подкрасться и укусить. Но я видел этих несчастных собак в тот момент, когда Тима с работником вели их на гумно, и самая картина эта так потрясла меня, что Тима показался мне извергом. Он тогда, конечно, выполнял распоряжение хозяев, а я отнёс это к его жестокости.

… Моё знакомство с Тимой, хотя и очень поверхностным, имело для меня познавательное значение: позднее, при изучении русской истории, мне было знакомо выражение «николаевских солдат», а при заучивании известного стихотворения Н. А. Некрасова «Орина – мать солдатская» содержание его мне представлялось конкретным, ярко образным» // ГАПК. Ф. р-973. Оп. 1. Д. 722. Л. 51.

[4] Из очерка «Три поколения служивых в Тече» в составе «Очерков по истории Зауралья» в «пермской коллекции» воспоминаний автора: «О своей службе он только и рассказывал одно, что в день тезоименитства его императорского величества им давали по чарке вина. Им не говорили ни о служении Родине и о защите её: из них готовили царских телохранителей, как в древнем Риме готовили гладиаторов для выступлений в цирке. На войне Илья тоже не бывал, и ему просто не о чём было и рассказать о своей службе, кроме как о муштре» // ГАПК. Ф. р-973. Оп. 1. Д. 722. Л. 52-53.

[5] Там же: «У нас Илья в течение ряда лет служил зимой работником, а летом у себя, в деревне, ходил на подённые работы. Ухитрялся под работу сеять осминник-два. К нам Илья иногда заходил летом в страду, когда надо бы робить, заходил после обедни под предлогом «покурить», а на самом деле попить чаю. Он считал себя другом дома и по праздникам обязательно приходил к нам в гости. Всегда звал к себе в гости на «Митриев день», в часовенный баклановский праздник – 26 октября. Наши родители и старшая сестра, которая работала учительницей в этой деревне, бывали у него в этот день в гостях.

Пригласил как-то меня Илья в гости с явным желанием преподнести мне какой-то сюрприз: «угощу тебя» - намекнул он мне. Что это был за сюрприз? Выставил он на угощение несколько бутылок лимонада. «Откуда это у тебя?» - спрашиваю. Оказалось, что он был в Челябинске во время еврейского погрома и «хапнул» лимонад в одном разграбленном магазине. Хочу привести его к мысли, что он поступил нехорошо, но скоро убеждаюсь: нет, он не понимает этого. Осматриваю хозяйство Ильи и вижу: нет, он не хозяин. Покачнулись ворота – только взять топор, лопату и исправить, так нет: он словно не видит этого. Дрова можно было летом заготовить, высушить и поставить на дворе поленницу, так нет, лежат на дворе жерди, только что привезённые из леса, лежат в беспорядке, а он «по потребности» рубит их для топки. Так и в дому: на всём следы бесхозяйственности. Не везло ему, правда, с жёнами: трёх похоронил и приезжал к теченскому протоиерею за благословением на четвёртый брак.

Православная церковь разрешала жениться только трижды и протоиерей ему сказал: «ты на этот раз поезжай за благословением уже к мулле в Курманову». Эта смена жён, правда, мешала ему установить единый порядок в семье, но, с другой стороны, женился он на молодых, хотя и «перестарках», мог бы сам воспитывать по хозяйству молодуху, так нет: они тоже равнялись на хозяина. Даже на детях незаметно было влияние отца. Смотрел я на все эти порядки у Ильи и думал: таким вот был и тургеневский Калиныч. Благодаря бесхозяйственности Илья сам шёл в кабалу богатеям. Коровёнку мог бы иметь. Мог, так нет: шёл к богатею, а тот давал ему во временное пользование какую-либо драную бурёнку под работу летом. Так и с хлебом: не поработает он как следует летом и хлеба хватит до «масленки». Пойдёт к богатею, а тот ему даст его с расчётом, возвратить осенью по зимней цене, т. е. примерно два пуда за пуд.

Конечно, в деревне по разному образовывалась беднота, но у Ильи она шла от бесхозяйственности, а в этой последней в какой-то степени повинна была царская служба. Не обязательно всех «служивых» того времени судьба приводила к такому финалу, как было с Ильёй: другим удавалось по возвращении со «службы» включаться в деревенский труд, но для всех она была одинаковой в том отношении, что не содействовала их культурному росту» // ГАПК. Ф. р-973. Оп. 1. Д. 722. Л. 53-54.

[6] Из очерка «Три поколения служивых в Тече» в составе «Очерков по истории Зауралья» в «пермской коллекции» воспоминаний автора: «Я видел его [Андрея Павловича Постникова – ред.] в военном обмундировании осенью 1905 г. Он приезжал тогда на побывку. Потом я узнал, что он ежегодно приезжал на «побывку». Это было новое явление при прохождении «царской службы». Являлся он на «побывку» всегда подобранным, аккуратно одетым, с военной выправкой. Как видно, на это отразились уроки несчастной японской войны: военное начальство решило как-то, хотя внешне, подчистить и причесать русского «служивого». Андрей служил в Перми, и я знал казармы, где размещены были солдаты полка, в который он входил. Мне никогда не приходилось видеть учение солдат, а только наблюдать, как их приводили на парад в царские дни и выстраивали на Соборной площади. Здесь они ждали конца обедни, когда выходил из церкви какой-то высший военный чин они строились по фронт, он здоровался с ними, и по площади разносилось могучее: «Здравия желаю, ваше…» Потом стройными рядами они уходили в казармы. Однажды, правда, я наблюдал за учением кавалеристов: они цепочкой ездили по кругу с препятствиями, которые должны были преодолеть их кони.

С солдатской службой меня знакомил Андрей. Он мне рассказал об одном случае на службе со знакомым мне человеком, даже можно сказать, другом моего детства. Это был Константин Клюхин, Костя Пименов, как больше знали его у нас на селе. Ему не давалась военная наука, т. е. муштра. Парень бился, бился, но ничего у него не выходило. По прежним порядкам его должны были извести мордобоем, но рассказывал Андрей, он (Андрей) обратился к офицеру с просьбой, чтобы Константина перевели в денщики и просьба эта была удовлетворена. Было ли это одиночным случаем, экстраординарным по своему характеру или проявлением новых отношений между командирами и их подчинёнными – едва ли можно было решить твёрдо и окончательно, так сказать, обобщённо, можно только сказать, что нарождалось что-то новое, свидетельством чего был сокращение срока службы до трёх-четырёх лет. Случай, описанный Л. Н. Толстым в его рассказе «После бала», очевидно, относился ещё к «николаевским» временам.

Андрей Постников ушёл на царскую службу грамотным, и это облегчило ему пребывание в ней. Он дослужился даже до какого-то чина. По социальному положению он был ремесленник, и военная служба для него прошла с меньшим ущербом для его профессиональной деятельности, чем это бывает у землероба.

По окончании службы он по-прежнему занимался скорняжным шитьём, а после Октябрьской революции некоторое время работал в кооперации.

Он состоял «служивым» в такое время, когда честь русского солдата была омрачена поражениями в японскую и первую мировую или империалистическую войну. Не русский солдат был, однако, причиной этого позора, а тот политический строй, который привёл страну на край гибели.

В новых условиях, во время Великой Отечественной войны 1941-1945 гг. русский, в данном случае уже советский солдат, восстановил былую славу своих предков» // ГАПК. Ф. р-973. Оп. 1. Д. 722. Л. 54-56.

 


Вернуться назад



26.10.2019
Добавлен очерк о храме Благовещения Пресвятой Богородицы Пыскорского Спасо-Преображенского мужского ...

26.10.2019
Добавлен очерк о храме иконы Пресвятой Богородицы "Владимирская" Пыскорского ...

26.10.2019
Добавлен очерк о храме Святой Живоначальной Троицы Пыскорского Спасо-Преображенского мужского ...

26.10.2019
Добавлен очекр о храме Иоанна Предтечи Пыскорского Спасо-Преображенского мужского монастыря ...

26.10.2019
Добавлен очерк о храме Рождества Пресвятой Богородицы в селе Усть-Боровом (каменном) (1752-1936).

Категории новостей:
  • Новости 2019 г. (204)
  • Новости 2018 г. (2)
  • Flag Counter Яндекс.Метрика