Великий пост

[1961 г.]

Вечерние звон, вечерний звон.

Как много дум наводит он.

О юных днях, в краю родном,

Где я любил, где отчий дом.

[И. И. Козлов]

 

Колокол, которым верующие созывались в церковь в дни Великого поста, у нас назывался великопостным. Так он назывался потому, что он по отдельности, а не в ансамбле с другими, чаще всего употреблялся в Великом посте, и казалось, что в звуке его именно и выражена самая идея этого поста, дух и характер его.

Православной церковью было учреждено на год несколько постов: Петровский, Успенский, Филиппов, но самым важным был Великий пост. Великим он назван потому, что он самый продолжительный, а главным образом потому, что в нём в большей степени, чем в других выражена была идея Великого поста – взлёт, подъём человеческого духа над бренным телом, утверждение примата первого над вторым. Чтобы больше подчеркнуть этот подъём духа над бренным телом перед Великим постом издавна русскими людьми праздновалась масленица, если можно так выразиться, апофеоз бренного тела, после чего следовал резкий поворот в сторону духа, человеческой души. Символически это выражалось учреждением так называемого Прощёного воскресенья, когда вечерний звон объявлял о конце масленицы, а чтение за вечерним богослужением великопостной молитвы «Господи и Владыко живота моего», а затем обращение священника к пастве с поклоном и просьбой о прощении означало уже переход к Великому посту. Обычай этот переносился и на паству: члены её ходили по домам тоже с поклонами и просьбой о прощении, если кто-либо провинился чем-либо перед другими.

Великий пост придавал всем жилым общественным объединениям – сёлам, деревням, городам – особый колорит, особую окраску, и важную роль в этом случае играл великопостный звон. Характер этого звона прекрасно выразил в своём стихотворении И. И. Козлов «Вечерний звон», а неизвестный композитор придал ему столь же прекрасную музыкальную оправу, музыкальную выразительность. Поэт в своём стихотворении подчеркнул мысль о бренности жизни – «Лежать и мне в земле сырой», но эта мысль и является лейтмотивом для создания покаянного настроения. Да, именно великопостный вечерний звон возбуждал много дум о юных днях, он вызывал в памяти и картину Великого поста в деревне.[1]

Солнце клонится к горизонту, раздаются медленные, мерные. унылые звуки великопостного колокола. Около церковного купола крутится стая галок. Они крутятся, галчат под удары колокола. С Горушек, с Зелёной улицы меленно двигаются по одиночке и группами люди к церкви. Они идут на вечернее богослужение. Они кучкой стоят неподалёку от амвона. раздаётся чтение: «Откуда начну плакати окаяннаго моего жития». И они поют и поют: «Помилуй мя, Боже, помилуй мя». Высшим выражением идеи Великого поста является молитва Ефрема Сириянина: «Господи и Владыко живота моего». Молитва эта указывает на главнейшие человеческие грехи, на противостоящие им положительные черты и призывает к покаянию. Молитва направлена против уныния, духа уныния и призывает «не осуждать брата моего». Как известно она вдохновила А. С. Пушкина на переложение её в стихотворную форму: «Отцы пустынники и жены непорочны, чтоб сердцем возлежать во области заочны, сложили множество молитв…» А концовка её – «не осуждати брата моего» вдохновила одного из поэтов написать стихотворение: «Не осуждай – затем, что все мы люди[, все во грехах родимся и живём]» Выражением покаянного настроения является также песнопение «Покаяния отверзи ми [двери]», любимое всеми теченскими песнопевцами.[2]

Великий пост – время визитов с поздравлениями в дни принятия «честны́х тайн». Во время этого поста из деревень в Течу приезжали «говельщики» и «говельщицы», останавливаясь на квартиру у кого-либо из знакомых. Исповедовали оба священника – каждый по своему приходу, а клирики вели учёт, а потом составляли «исповедные» ведомости. Многолюдно бывало в церкви во время исповеди и во время причастий. Вся масса говельщиков приходила в церковь в лучших своих одеждах. Во время причащения чувствовалась приподнятость у всех настроения и торжественность, когда все за священником произносили: «Вечери Твоея тайныя…»[3]

В Великом после шумная жизнь села замирала. Ни песен, ни гуляний по улице не слышно. Всё село живёт в глубокой сосредоточенности.[4]

Обычно Великий пост падает на конец зимы и начало весны. В Великом посте у землеробов зарождались уже первые мысли о подготовке к весне, к севу. Извлекался на ремонт сельскохозяйственный инвентарь. Оживлялась деятельность кузниц: сюда несли на ремонт сошники, лемехи, телеги, бороны.

Менялся самый пейзаж села: на улицах у изб и дворов виднелись коровы, греющиеся на солнце с клочьями шерсти и пролежнями. Суетились пернатые. Во дворах разгуливали куры. Мальчишки выскакивали на посохшие завалинки, проводили ручьи.

И над всем этим главенствовал звон великопостного колокола, вещая о торжественном времени Великого поста. Постились все, кроме малых детей – таков был завет предков.

 

 

[[5]]

Во время Великого поста выделялась крестопоклонная неделя.[6] Страстная седмица была уже завершением Великого поста. «Вербное воскресенье» было началом Великой недели. В этот день церковь была полна народу до отказа. Ни одна изба не должна остаться без вербы – таков был обычай.[7] На Страстной неделе говельщиков было ещё больше. Вершиной богослужений на Страстной было «великое стояние». В двенадцати Его Евангелиях – о «страстях Христовых». «Слава страстем Твоим, Господи!» Стояли они в овчинных тулупах, в зипунах, в частоборах, женщины в шалях, подшалках на головах, стояли плотно, стеной с горящими свечами, от которых шёл медовый запах. Стояли в глубокой тишине, неподвижно, а голос читал: «Ныне прославися Сын Человеческий, и Господь прослави Его». Хор из своих же песнопевцев на клиросе пел: «Слава Страстем Твоим, Господи!» И снова они слышали рассказ о том, как Пилат задал Христу вековечный вопрос о том, что такое истина. «Вопроси же его Пилат: «Что есть истина?» Иисус же ответа не даде». Почему он не ответил? Толкователи Евангелия объясняли так: «Он не ответил потому, что сам Он являл собою ответ: Истина – это Я!» Слушали они дальше рассказ об Иуде-предателе, чьё имя сделалось синонимом предателя на все века. Когда Христос на Тайной вечери сказал, что один из них предаст его, а они стали спрашивать: «Не я ли, Господи?» Он сказал: «Обмокнувый со мною в солило руку, той мя предаст», и Иуда удалился. Слушали они дальше о величайшей борьбе человеческого в Богочеловеке в Гефсиманском саду: «Отче, отче, да мимоидет мя чаша сия, обаче не яко же аз хощу, но яко же Ты». Слушали они дальше о трагедии Петра, об его отречении от своего учителя: петел пропел третий раз и напомнил ему об его отречении. И Пётр ушёл, «плакася горько». Слушали они о трагедии на Голгофе и о разбойнике благоразумном, который «во едином часе» сподобился рая.

Поздно ночью расходились они по домам с горящими свечами и огарки свеч складывали у себя на «божницах». В страстную пятницу приходили на вынос плащаницы.[8]

Некоторые старушки говели, а причащались уже на Пасху.

ГАПК. Ф. р-973. Оп. 1. Д. 711. Л. 688-693.

 

[1] В очерке «Великий пост» (30 июля 1965 г.) в составе «Автобиографических воспоминаний» в «свердловской коллекции» воспоминаний автор подробно описывает свои первые детские ощущения от Великого поста: «Мне было, вероятно, лет шесть-семь, когда в один из дней Великого поста, под вечер, я слушал этот унылый звон, приглашающий к вечерне. Был весенний день, солнечный, тёплый. Солнце клонилось к горизонту, но светило ещё достаточно светло. Я стоял у катушки, что была у нашего дома. Она уже разрушалась от таяния. Помню, что около купола церкви, имевшего вид редьки, обращённой «хвостом» в небо, летали и «галдели» галки. Я наблюдал, как к церкви подходили мужички и бабы, говевшие в это время. Унылый звон вызывал в моей душе гнетущее настроение вопреки впечатлению радости от нарастающей весны. Этим, очевидно, и объясняется, почему этот звон по закону контраста поразил меня и запомнился мне как символ Великого поста. Когда бы я ни пел или не слушал прекрасную песню со словами, взятыми в эпиграфе этой статьи, передо мной, перед моим воображением обязательно возникала описанная выше картина» // ГАСО. Ф. р-2757. Оп. 1. Д. 387. Л. 3-5.

[2] В очерке «Великий пост» в составе «Автобиографических воспоминаний» в «свердловской коллекции» воспоминаний автор приводит молитву Ефрема Сирина полностью: «Она исполнялась всегда драматически: священник произносил

1. «Господи и владыко живота моего, дух праздности, уныния и любоначалия не даждь ми». Земной поклон.

2. «Дух же смиренномудрия, терпения и любви, даруй ми, рабу Твоему». Земной поклон.

3. «Ей, Господи, даруй ми зрети моя прегрешения и не осуждати брата моего, яко благословен еси во веки веков!» Земной поклон.

Дальше «умная» молитва: «Боже, милостив буди ми, грешному» (молитва мытаря из притчи «О мытаре и фарисее») 10 или 12 раз, и снова вся молитва и земной поклон» // ГАСО. Ф. р-2757. Оп. 1. Д. 387. Л. 17-18.

Там же: «Я с детства любил пение, и великопостные унылые церковные мотивы не прошли мимо моего внимания, но в исполнении деревенских певцов они сохранились в моей памяти смутно, а впоследствии они, если можно так выразиться, «полиняли» под более сильным действием «партесного» пения. Помню только, что когда дьячок запевал «Покаяния», то теченские хористы и любители из присутствующих дружно подхватывали, и по церкви разносилось громкое пение, а когда дьячок запевал «На реках Вавилонских», то большею частью пел solo, а подхватывали отдельные голоса, и случалось, что невпопад» // Там же. Л. 35-36.

[3] В очерке «Великий пост» в составе «Автобиографических воспоминаний» в «свердловской коллекции» воспоминаний автор подробнее пишет о визитах с поздравлениями причастников: «В течение этого поста, … хождение по гостям, считались предосудительными, но некоторым послаблением было посещение с поздравлением причастников, точнее – причастниц. Считалось делом вежливости и признательности поздравить причастницу с принятием «святых честных тайн», причём вошло в обычай, чтобы причастница готовила на угощение пирог. На этой почве создавалось даже соревнование в том, кто испечёт лучший пирог и идеалом считался пирог из осетрины. Никто из наших художников не избрал для своей картины сюжета на эту тему, а он мог бы быть очень ярким» // Там же. Л. 28-29.

[4] Там же автор упоминает исключительный случай в понедельник первой недели Великого поста: «В этот день по старинному обычаю полагалось «очищать» - валять в снегу молодожёнов, только что повенчанных перед постом. Я был очевидцем, как валяли в снегу молодожёнов – старшего сына нашего соседа Василия Петровича Кокшарова – Прокопия и его «молодуху». Валяли их в снегу у ворот на улице, чтобы всем было видно, что обычай выполнен. Это была любопытная картина: «их» бросали в сугроб, зарывали в снег. Больше всего досталось «молодухе»: вся юбка её была забита снегом и имела форму колокола, а ног совершенно нельзя было видеть» // ГАСО. Ф. р-2757. Оп. 1. Д. 387. Л. 7-8.

[5] В очерке «Великий пост» в составе «Автобиографических воспоминаний» в «свердловской коллекции» воспоминаний автор сообщает о местных особенностях Великого поста в приготовлении пищи и столе: «Дети с пятилетнего возраста получали в Великом посте питание наравне со взрослыми. Единственным представителем из жиров в это время было конопляное масло, изделие теченского негоцианта Степана Васильевича Пеутина. Оно было зелёное и иногда прогорелое. На нём жарили к обеду пироги с квашеной капустой или солёными груздями. По утрам наша матушка жарила на нём лепёшки и «пряженики», которые для завтрака мы брали с собой в школе, и наши сумки имели на себе явные следы побывавших в них этих кухмастерских изделий. Иногда лепёшки были испечёнными без масла – «на поду». На этом масле выпекались кральки с таким жирным налётом его, что они блестели. Выпекались ватрушки с ягодами, картошкой и пр. Этим маслом заливали гороховый кисель, приготовленный из гороховой муки и подаваемый на стол остужённым в форме круга, снятого с тарелки. Масло это прибавляли к каше из проса и «толстой» (перловой) крупы. На нём жарили картофель и пр.

Рыба была представлена в виде вяленой, изделия кирдинских стариков, которые ловили карасей на Маяне (озеро), потрошили их, нанизывали на палки, сушили на солнце, а зимой продавали на базаре на палочках. Из них варили уху. Варили горошницу, причём такую густую, что ложка, всаженная в неё могла стоять, как кол, воткнутый в землю. Вернее – это была каша. Супы готовились из квашеной капусты с картошкой и толстой крупой. Излюбленным блюдом были «парёнки» из моркови, свеклы, брюквы и репы. Они были на положении сладкого блюда; но высшим сортом последнего было сусло с «рожками» из магазина Антона Лазаревича Новикова, несколько ниже сортом росол, более жидкое сусло и, наконец, жидкая водица из росола, подсахаренная и с изюмом или урюком.

Уже совсем баловством были пирожки с маком и изюмом. Это – к чаю, а к обеду – пироги из «сырка», засоленной рыбы, которую А. Л. Новиков добывал специально для Великого поста. Наш батюшка из «сырка» приготовлял закуску: добавлял луку и масла. По традиции у нас по понедельникам стряпали пельмени. Во время поста они готовились с начинкой рубленой квашеной капусты с частичками «сырка». Иногда на скорую руку на ужин приготовляли лапшу «постную», т. е. на воде без всякой примеси. Не забывали редьку, причём существовало любовное «присловие» (поговорка) в её адрес: «редечка триха, редечка ломтиха, редечка с маслом, редечка с квасом и редечка так» // ГАСО. Ф. р-2757. Оп. 1. Д. 387. Л. 23-28.

[6] Там же автор упоминает ещё об одной особенности Великого поста: «Во время Великого поста случалось празднование «Благовещения», «праздника весны», по выражению А. С. Пушкина, когда существовал обычай выпускать птичек, «воздушных пленниц», на волю, и в великопостный мрак вливался на один день луч солнца, зато на четверной, так называемой крестопоклонной неделе, этот мрак ещё больше сгущался» // ГАСО. Ф. р-2757. Оп. 1. Д. 387. Л. 28.

[7] Там же воспоминания о Вербном воскресенье описаны более подробно: «Перед моими глазами и теперь ещё стоит картина, как под звон колоколов деревенские люди возвращались из церкви домой с вербами и как эти вербы устанавливались у нас в дому на «божнице». Когда мне приходилось бывать в избах своих деревенских друзей, то на «божницах» у них я видел тоже вербы. У М. Ю. Лермонтова есть стихотворение «Ветка Палестины», содержание которого иллюстрирует то настроение, которое возбуждали вербы у нас, деревенских детей» // Там же. Л. 32.

[8] В очерке «Великий пост» в составе «Автобиографических воспоминаний» в «свердловской коллекции» воспоминаний автора пересказ евангельских стихов отсутствует и описание Страстной седмицы имеет более бытовое значение: «От «Страстной недели» у меня сохранились ещё яркие воспоминания, но совсем другого рода: шла уже подготовка к Пасхе. В семье у нас существовал обычай собирать яйца к Пасхе по паям – в понедельник на одного, во вторник – на другого и т. д. У куриц не было определённых гнёзд, и приходилось искать яйца по разным местам. На этой почве разыгрывался азарт. Мы, дети, были созерцателями, а отчасти и участниками подготовки к Пасхе: красили яйца, отбирали изюм для приготовления куличей и «пасхи» - сырковой массы. Что греха таить – это было для нас самым главным «интересом» в течение «Страстной седмицы» // ГАСО. Ф. р-2757. Оп. 1. Д. 387. Л. 34-35.

 


Вернуться назад



26.10.2019
Добавлен очерк о храме Благовещения Пресвятой Богородицы Пыскорского Спасо-Преображенского мужского ...

26.10.2019
Добавлен очерк о храме иконы Пресвятой Богородицы "Владимирская" Пыскорского ...

26.10.2019
Добавлен очерк о храме Святой Живоначальной Троицы Пыскорского Спасо-Преображенского мужского ...

26.10.2019
Добавлен очекр о храме Иоанна Предтечи Пыскорского Спасо-Преображенского мужского монастыря ...

26.10.2019
Добавлен очерк о храме Рождества Пресвятой Богородицы в селе Усть-Боровом (каменном) (1752-1936).

Категории новостей:
  • Новости 2019 г. (204)
  • Новости 2018 г. (2)
  • Flag Counter Яндекс.Метрика